1. Стихотворения из сборника «Первая капля».

1.1 Я Родиной Тебя назвать не смею...

1.2 Лебединая песня.

1.3 Время сжимается...

2. Стихотворения другие.

2.1 Где нет меня...

2.2 В бреду.

2.3 Поэма окна.

2.4 Пауки и мухи.

2.5 За последнее слово твоё...

2.6 Уездное.

2.7 На излечение кота, рождённого на брегах Боспора Киммерийского

2.8 Перед Авророй утопал сугробы...

2.9 В восемьсот надцатые.

* * *

Я Родиной Тебя назвать не смею,

А если называю, значит, лгу.

Не Ты мне повязала крест на шею,

Я реки не сгибал Твои в дугу.

И не Твоё я в детстве видел небо,

Не обо мне по сёлам бабий вой.

Но хочешь... Хочешь ¾ всей души потребуй!

Прости меня за то, что я не Твой.

Но Ты лежишь, укутанная в север,

И шепчешь мне: «Куда, на чтó идёшь?»

А я в ответ: не верь мне, как не верил

Я сам в свою рифмованную ложь.

Не называй меня приёмным сыном:

Ещё я должен это заслужить,

И тяжесть мук Твоих взвалить на спину,

И каждый век Твой заново прожить.

Но снова смута на Твоих просторах

И хлещет кровь удушливым дождём.

Я только вздрагиваю в разговорах

При имени Твоём.

Ташкент, 1999

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЯ

В зоопарке сегодня паника.

«Быть не может!» — говорят все ведь

И пытают Федота-охранника:

«Это правда, что запел лебедь?»

И Федот отвечает: «Я ж его

Не дразнил, не бил. Хоть ты тресни! —

Всё равно по-их, по-лебяжьему,

Ночью этой затянул песню.

Лебедь простенькой, енкубаторской…

Он мороженую ест рыбу.

Почему запел, зарыдал с тоски,

Расспросили у него вы бы».

За оградой в зелёной лужице

Красным клювом о бетон бьётся,

На подрезанных крыльях тужится

Улететь — только песнь льётся.

Пробудились гиены спящие,

Загорелись огоньки в небе.

Песню, душеньку лебедящую,

В зоопарке затянул лебедь:

«Гханг-ханг!.. Ган-го!.. Раздолье полное!..

Машут крыльями в небесах звёзды.

Это ж лебеди, только вольные,

Держат путь на луну — в гнёзда.

Тянет, тянет туда к ним — вот уж как!..

Покидают меня силы…

Полечу я к своей лебёдушке,

Полечу я далеко — к милой…»

Лебедь стонет в холодной лужице,

Лебедь плачет: «Не стерплю дольше…»

Лебедь дёрнется, поднатужится,

Ляжет замертво — звездой больше.

Ташкент, октябрь 1998

* * *

Время сжимается — кто-то огромный

Наматывает ремень годов и столетий

На волосатую руку. (Глаза его — домны,

Волосы его — чугунные плети.)

И на этом ремне Атлантида тонет,

И пылают на нём еретики и Троя,

И в печах человеческий пепел стонет,

И парят над Голгофой трое.

Но ремень накручивается неукротимо

Силой великой и страшной обиды:

Хрустит не сахар — а мрамор Рима,

И в руку впиваются пирамиды.

И эру за эрой он на руку вяжет,

И чует он веком, чудовищно кратким,

Что этим ремнём он удавит себя же, —

И хлещет от злости по чёрным лопаткам.

Ташкент, ноябрь 1999

* * *

Где нет меня,

И никогда не будет,

И не было —

Подумаешь, меня...

Там тишина, по крышам семеня,

Разбрасывая страсти семена,

В чужие входит ноющие груди,

И незнакомые, пустые имена

Звучат, живут, как будто это — люди.

Дома, квартиры, комнаты, полы

И трещинки в подгнившей половице —

Всё может под ногами подломиться

И выпорхнуть — фьюить! — из-под полы

Хитона, тоги, рясы, сюртука,

Камзола, фрака, пиджака и куртки, —

Как вспугнутые выстрелами утки,

Как всхрапы недобитого быка.

Но я, где нет меня,

Конечно, не увижу

Ни всполохов далёкого пространства,

Ни всплеска испаряющейся жижи,

Хотя — есть способ.

Есть гремучий транспорт.

Ползучий транспорт. Насекомый транспорт,

Способный протащить сквозь — ближе, ближе...

В одном из члеников его — найдёшь ячейку

И вставишь левый глаз в проём его окна,

Где скачет лес, какой-то странно-чей-то.

А чей? А непонятно ни хрена.

А за стволами, под кустами — нет меня.

И между цепкими мостами — нет меня.

В собаках, мучимых глистами, — нет меня.

В устах, скрепляемых устами, — нет меня...

Перечисление — оставим. Нет меня.

Оно — огромнее, чем там, где есть я,

И занимает не одно созвездье,

И даже то, что управляет мной.

А потому — смирись. Не всхлипывай. Не ной.

Где нет меня, там я не променял

То, чего не было, на то, чего не будет.

Там настоящие чужие люди

По-настоящему не знают про меня.

В БРЕДУ

...который несётся, во тьме грохоча,

Которому душно в тоннеле и боязно.

Вызовите, вызовите, вызовите врача

Задыхающемуся, загнанному поезду.

Поторопитесь. Уже он хрипит,

Который... Который? Который!

Вырежьте поезду аппендицит ¾

Скорую, граждане, скорую!

Обморок. Рёв. Он потеет и бредит,

Пьяный мужик по платформе бредёт.

Поезд не видит — и мимо проедет ¾

В панике сдавлен в вагонах народ.

Самое страшное ¾ все мы внутри,

Которому больно, который горит.

Как не увидим луны и зари?!

Как не услышим сонат и сюит?!

Да не толкайся, подлец, не ори!..

У пассажиров расшатаны нервы:

Дети ¾ бездельники, жёнушки ¾ стервы,

Тут ещё поезд, который из кож

Рвётся, виляя вагонами синими.

Только попробуй не довези меня!

Только попробуй меня уничтожь!

И в перековку пойдёшь, в переплавку.

Только попробуй, железка, и ах как

Ты пожалеешь, трясущийся, хворый!

Дёрнулся? Страшно? Инфаркт у мотора?

Поезд не слышит!.. Который? Который?

Который несётся в жару и бреду,

Не хочет гореть на ходу, как в аду,

Не хочет звереть у людей на виду.

Но рельсы сливаются в точку! Зато

Эвклидом доказано ¾ слышите! ¾ то,

Что параллельные линии не

Пересекутся даже во сне,

Передерутся, переругаются,

Горло друг другу перегрызут,

Перегрешат, а потом перекаются,

Выпьют по рюмке, потом перепьют...

Всё это бред! Нездоровый маршрут.

Мало ли в мире каких революций?

Только...

А вдруг они пересекутся?

Вдруг меня в чёрную точку вобьют?..

ПОЭМА ОКНА

Мне не спится, нет огня...

Пушкин

“Спокойной ночи, мама”, ¾ говорю,

Чтоб завтра, завтра серую зарю

Взъерошенностью заспанной встречать.

Мы этот вечер посвятили сухарю.

Так вот, на кухне просто пили чай,

Сгущёнкой заедая и вареньем.

И телевизор полуговореньем

Полупугал и полуразвлекал.

Глаза слипались. Линии лекал

Мелькали и сливались. Полулица

Полупропали. Пыль спала в углу,

И таракан голодный на полу

На крошку хлебную молился.

Небритостью подушку почеши.

Спокойной ночи... Заведи часы.

И свет потух. Темно ль? Темно, тепло.

И чистит таракан тихонечко усы,

И лампы испаряется тепло,

И человеком пахнет одеяло,

И простыня ладонь шершавит вяло,

И мой портфель сдыхает от тоски,

И под столом несвежие носки

Хранят в себе ворсинки тьмы кромешной.

И слышен шёпот полинялых штор,

И сон сочится влагою из пор,

И время движется неспешно.

III

А за окном ¾ кочуют и снуют,

Витрины бьют и нищету куют,

Плодят тушёнку для пехотных мин.

Но защищён стеклом мой маленький уют.

Мой дом. И мама. Мой покой. И мир.

А за окном... Там ¾ за окном

Не знают, что есть я и дом.

Там на кострах готовят суп с котом,

Там днём ночуют под мостом

И, подпоясавшись хвостом,

Там ¾ в городе полупустом ¾

Ночами рыскают. Потом

Добычей делятся и ртом

Дерут её, грызут её,

И носятся, и кружатся.

Сцепившись нá небе вдвоём,

Качнутся звёзды в лужице.

И туча провода качнёт,

И сырость с неба потечёт,

И грохот с крыш обрушится.

Стучат в окно... Я не пойду за вами!

Мне лучше здесь. Я словно в тёплой ванне.

А там котёнок плачет где-то: “Или, или...”

Собаки лают: “Лама! сава-хвани!”

И волки что ли воют, воют или

Карлики с волчьими головами.

Карлики ¾ страшный такой народ.

Не дай бог повстречаться. Да ну их!.. Но вот

Загалдели. Или запели?

Доминошный удар по столу.

Пьяные? Нет, это ветер прильнул к стеклу

И рвётся, и рвётся, и рвётся в оконные щели.

Но я внутри. И я не одинок.

Пусть там, за стёклами, тот мир жесток,

А я в постели. Скоро я усну.

Приятно булькает за стенкой водосток,

И капли пробегают по окну.

От цифры к цифре пробегает стрелка

И нервы треплет постепенно, с треском.

Компьютер спит, но в нём не спят стихи,

А сны его просты, пусты, легки.

Размеренности, чёткости, порядка

По проводам бежит бесшумно ток.

Вползает через щели холодок

И лижет мне босую пятку.

Но рушит тишину лишь сиплый храп,

Упорный, бабушкин. И тень караб-

Кается чёрным крабом по стене.

А в куче бельевой мерещится араб,

Исламский террорист, который не

Намерен пощадить твоё жилище

И случая его разрушить ищет.

Внизу, под полом, кашляет сосед.

Он умер от чахотки много лет

Назад. Но и ему пока не спится ¾

В бездомных кошек целится обрез.

И чей-то не выдерживая вес,

Поскрипывают половицы.

VII

И вот я оторвался. И лечу.

И хлопаю соседа по плечу,

И кошек раненых лечу.

Я, видимо, поддал чуть-чуть.

Соседа спиртом я пою,

Его, беднягу, я баю-

Баю-баю-баюкаю

И колыбельную пою,

Как жили-были на краю

У мрачной бездны вещи, вещи,

И были вещи человечьи,

И слушали, как бездна плещет

И оплывают с треском свечи.

Но сосед не слушал, а рыдал,

Только слёзы на ржавый, рыжий металл

С завываньем и всхлипом ронял.

Проклинал он жестокость небес

И судьбу укорял за то,

Что друзья его все в гробах

Успокоились. Вскинул обрез

И в меня ни за что ни про что

Бабах!..

VIII

Бабах! Бабах!.. Проснулся я. Но где?!

По щиколотку в ледяной воде!

На улице. В трусах. Дрожит спина.

У дуба в чёрной, чёрно-бурой бороде

Застряла белой косточкой луна.

Дождь перестал, и тишина душила,

И холод бил под мышки мокрым шилом.

Чей это дом? Там свет горит в окне.

Мне холодно! Впустите! Дайте мне,

Вы, там, притронуться к теплу руками.

Меня не слышат... Тупо что-то пьют.

Эй, вы! Я ненавижу ваш уют!

Вот только попадись мне камень...

ПАУКИ И МУХИ

Прибавленье в семействе. Дородная мать-паучиха

Родила семерых паучат, закусив неудачником-мужем.

Паучата пока что малы и пугаются каждого чиха

И мушиный паштет ожидают от мамы на ужин.

Как огромен их мир! — застеклённая тёплая спальня,

Где живёт тихий мальчик, и мама зовёт его Димой.

Он мечтает о Марсе, читает роман завиральный,

Но в больнице сказали: он болен неизлечимо…

Паучата глядят на него — как в глазищах колеблются блики

И мохнатая пыль осторожно садится на спину.

Мальчик скоро уснёт, окружённый рядками гвоздики.

Постаревшая мать обметёт по углам паутину.

Но покуда врачи с сожаленьем разводят руками,

Мальчик изо дня в день наблюдает за пауками.

На границе меж ха́осом и хао́сом,

Где топорщатся жёлтые клеёнчатые обои,

Неизвестного пола жужжащие особи

Доживают пространство за раковиной, под трубою.

Дожёвывают едкие комочки

Пасты зубной… На излёте лета

Никакие боги не в силах помочь

Перебирающим лапками на липкой ленте, —

Даже те, что заходят, скрипя телесами,

И сосут пустоту пористыми носами.

* * *

И.З.

За последнее слово твоё осушу хоть смолы пиалу

И гранёный стакан, чёрти чем переполненный всклянь.

Как прощальный привет отошли ядовиту стрелу

Из-под Корсуня-града да в город Тмуторокань.

Осыпается берег крутой, черепками сползая в залив,

И выходят купаться хромые кентавры в пальто…

Эх, смолою осадной глазища тупые залив,

Расплещу на ветру опостылевшее чёрти что.

Потому и не вижу уже — ощущаю свербящей ноздрёй,

Как в туманную лужу, морщинистую до краёв,

Опускается вслед за таманской вечерней зарёй,

Погружается в море

Последнее слово твоё.

УЕЗДНОЕ

Будь проклята Коломна —

Фурункул на горбе.

Колонна на червонно-

Фаллическом гербе.

Маньяки в грязном парке

И курицы в кремле,

Индюшки и цесарки

И ебля в конопле.

Окажешься в Коломне —

На юбки не дивись:

Нет в мире вероломней

Коломенских девиц.

Святая Русь огромна

И без Коломны тож.

Будь проклята Коломна,

Морковка и картош-

Ка-а-а!!!

НА ИЗЛЕЧЕНИЕ КОТА, РОЖДЁННОГО НА БРЕГАХ БОСПОРА КИММЕРИЙСКОГО

Мой кот,

Мой нутряной соавтор,

Ты мною вылечился от

Смертельной тяги аргонавта

К понтийским водам.

Бычьим бродом

Взлелеянный, ты выжил, выжил.

А ведь ещё вчера

Последний шприц в тебя я выжал

И не пустил в кошачий рай.

Mein Gott!

Ты спишь и видишь, спишь и

Глядишь на райский бутерброд.

Покорны кошки. Тучны мыши.

Страна покоя...

Но — за кои

Грехи — ты от блаженства спасся?

Нет, лучше — про Тамань.

Разлягся посреди матраса

И на рассвете не горлань.

Банкрот.

Живой. А неудачник.

Жуёшь, сводя клыкастый рот.

Орёшь, орёшь, сикун безбрачный.

Но песни, песни,

хоть ты тресни,

Не сложишь. Разве что заплачешь

В усы: «Иже еси...»

За то, что выжил, дай мне сдачи —

Артерию перекуси.

* * *

В.О.

Перед Авророй утóпал сугробы

Рим, четвертованный шапкой-ушанкой.

Златоустáми молитовку шамкал,

Ясным челом озарял низколобых.

Почему я такой знобый

И при этом ¾ такой шалый?

Шаркая ножкой, колышутся бабы,

Хлюпая носом, колеблются дети…

Сети небесные, хитрые сети,

Их уловляют, доверчиво-слабых,

Дабы великое сморщилось в малом

И захлебнулся плацентой зародыш,

Не сочинивший ни гимна, ни оды.

Почему я такой шалый

И при этом ¾ уморыш?

Вымерли в Риме орлы да сапсаны,

А воробейчество хлеба канючит.

Снег ¾ даже снег собирается в кучи,

Истовый самый и чистенький самый.

Лишь на морозце доходит бесспорно

(Иглы ¾ под мышки, под рёбрышки ¾ копья!):

На горожан ¾ посмотреть исподлобья,

А на меня ¾ даже плюнуть зазорно:

Тьфу! ¾ и плевок на лету замерзает,

В душу впивается мне как сосулька.

Слёзка, не капай! Кровинка, не булькай!

Почему я такой мерзавый

И при этом ¾ в носу козюлька?

В ВОСЕМЬСОТ НАДЦАТЫЕ

Хочу чуть-чуть понесуществовать.

Для понта. Забавы ради.

Чтобы потом: Вы ради иль не ради?

И пó носу всех — щёлк!

Как бомбочки пощёлкивать,

Полузгивать слова.

А кто-то там — всамделишно

Задумал... Одно задумал!

И не сумел! Поверишь, но

От сердца отлегло...

Без умолку заболтанный,

Засиженный, обнюханный,

С хандрой на полкило —

А как

Приятно, чёрт возьми,

Не быть причиною возни

Гра-бы-фщи-ка.

За-хы-ха-чу!

И расхочу писать:

Не путешествуется вспять.